По фрактальной кромке между биологией и методологией

Сборник статей ведущих российских философов науки с претенциозным названием “Методология биологии: новые идеи” должен вызывать жгуче-острый интерес как биологов, видящих тщету дурного накопления фактологического материала, так и профессиональных методологов, усматривающих в методологии “анестезирующую” (С.В. Мейен) функцию. Как и любой другой, этот сборник разных авторов рецензировать очень сложно. Элементарный обзор всех статей тоже дело не очень простое. Придется читателю пойти на поводу у личных предпочтений рецензента, видящем в таком автократическом подходе единственный выход из сложившейся ситуации.

В написании книги приняло участие 18 авторов, попытавшихся выявить основные тенденции трансформации методологического сознания в современной биологии (этому посвящен раздел I) и проанализировать новые теоретические установки в биологии, вытекающие из современных методологических идей (раздел II).

Статья И.К. Лисеева “Новые методологические ориентации в современной философии биологии”
(с. 21-32), на мой взгляд, примечательна с той точки зрения, которая позволяет увидеть, каким образом происходит размывание сугубо специального биологического понятия, как биологизм пытается стать философией, как в философии через апелляцию к биологии проявляется нефилософская тенденция. При этом наблюдается обязательное противопоставление устаревшего классического идеала науки современному неклассическому.

Автор начинает с анализа методологических принципов обоих подходов: полное разграничение субъекта и объекта в классической науке и возникновение особого качества рефлексивности, диктующего иную их субординацию в науке современной. Далее – выделяет основные познавательные модели в истории культуры: от античной организменной и средневековой семиотической до современных – системной и самоорганизационной. Можно было бы остановиться на последней. Но системной модели предшествовала эволюционная, ныне превратившаяся в концепцию глобального эволюционизма. Более того, развитие биологической науки экологии привело к возникновению экологии человека, социальной экологии и экологии глобальной. Замечу, что с возрастанием меры глобализации экологии, она утрачивает и научность и, с позволения сказать, экологичность. Все эти заходы необходимы автору для того, чтобы получить эволюционно-историческую и логическую санкцию для провозглашения “более высокого уровня изучения взаимоотношений между человеческой деятельностью и экосистемами”, синтеза эволюционных и экологических идей как “необходимого момента на пути создания общей теории управления эволюционным процессом” (!). Через стратегию покорения природы, через установку на смирение перед ней – к управлению эволюционным процессом в глобальном биосферном масштабе и далее к чаемой ноосфере. Речь идет о коэволюционной познавательной модели, “в фундаменте своем базирующейся на эволюционной парадигме, разделяющей ряд идей, присущих организационной, системной, самоорганизационной, диатропической моделям. При этом она не сводится ни к одной из них, представляя собой устойчивый самостоятельный методологический конструкт”.

Автор справедливо пишет о коэволюции как совместном сопряженном развитии биологических систем со взаимными селективными требованиями. Однако “маргинальность и периферийность” прежней коэволюции в системах хищник – жертва, паразит – хозяин, цветковое растение-животное-опылитель не способно удовлетворить глобально-коэволюционных потребностей адептов нового синтеза. Призраки коэволюции то и дело начинают попадаться в поле зрения коэволюционного дискурса. Пошли даже на то, чтобы содержательно расширить дефиницию понятия. Если 15 лет назад коэволюция определялась как “эволюционные взаимодействия организмов разных видов, не обменивающихся генетическои информацией, но тесно связанных биологически” (см.: Биологический энциклопедический словарь. – М.: Сов. энциклопедия, 1986. – С. 290. Курсив мой – Е.Л.), то теперь коэволюционными взаимодействиями объясняются и горизонтальный обмен генами между неродственными организмами, и дрейф генов, т.е. изменение частоты генов в популяции в ряду поколений под действием стохастических факторов, приводящее к снижению наследственной изменчивости популяций. Подобная дискредитация понятия коэволюции в прочной, как кажется автору, логической связке с установкой на глобальность приводит к уже ожидаемому эксцессу – к построению новой коэволюционной познавательной модели, претендующей на универсальность и интегральность и обладающей удивительно седативным действием на человеческий ум. К сказанному – две цитаты из трудов глобальных коэволюционистов. “Трудно не заметить сходства между процессами возникновения, распространения и фиксации генетических вариаций в ходе биологической коэволюции и процессами, определяющими судьбу самих научных идей, нового знания вообще и культуры в целом. В сущности, речь идет о зарождении новой коэволюционной эпистемологии, которая закономерным образом наследует эпистемологию чисто эволюционную” (С.Н. Родин. Идея коэволюции. – Новосибирск, 1991. – С. 234). “Все это дает основание предположить, что новая коэволюционная познавательная модель, возникшая в конце XX века в философии биологии и переходящая в культуру в целом, станет мощным источником новых исследовательских программ – новой философии природы, новой философии человека, новой философии науки, новой философии культуры’’ (И.К. Лисеев, рецензируемый сборник, с. 32).

Претензии на новые стратегии, на пресловутую нелинейность коэволюционного мышления, на полифоничность и диалогичность могут быть похвальными (с учетом, конечно же, вышесказанного), если методология не отходит от философии в сторону натуралистического биологизма, маскирующегося под философию биологии.

В статье О.Е. Баксанского “Коэволюционные репрезентации в современной науке” (с. 44-64) много ссылок на работы В.И. Вернадского о переходе биосферы в ноосферу, необходимым условием чего “является взаимосвязь законов природы с законами мышления и социально-экономическими законами общества”, т.е. все та же пресловутая коэволюция природы и общества. Если хотя бы на минуту принять этот тезис, то темпоральное несоответствие эволюционных изменений в природе “эволюционным” циклам развития цивилизации не должно удручать: создание общей теории управления эволюционным процессом уничтожит это несоответствие на благо и природе и обществу (см. статью И.К. Лисеева). О.Е. Баксанский вводит понятие коэволюционных паттернов, рассматривает человека как продукт коэволюции, что означает всего лишь то, что человек – существо биосоциальное. Непонимание этого (давно очевидного, даже без коэволюции) факта может иметь непоправимые последствия. “Современный экологический кризис... может быть преодолен только на основе формирования коэволюционного планетарного сознания... построения новых когнитивных репрезентаций, включающих в себя иные ценностно-нормативные отношения” – еще два шага в ту сторону глобального коэволюционизма. Я бы не спешил с подобными броскими заявлениями, не определившись, наконец, с сущностью этого вожделенного планетарного сознания и новых отношений, которые могут оказаться не ценностными, а сугубо нормативными, что не одно и то же, тем более единой ценностной парадигмы в аксиологии никогда не существовало и вряд ли она возможна.

Интересна статья Л.В. Белоусова “Целостность в биологии – общая декларация или основа для конструктивной программы?” (с. 74-82), в которой противопоставляется микроредукционистский подход, расчленяющий предмет исследования на все более мелкие пространственно-временные звенья и уходящий корнями в лапласовский детерминизм и подход “физики сегодняшнего дня”, персонифицированной именами И. Пригожина, Д. Бома, Х.-П. Дюрра и постулирующий “нерасчленимое и неделимое движение всего, когда каждая отдельная вещь может быть абстрагирована лишь как относительно инвариантная сторона или аспект этого движения”.

Л.В. Фесенкова пишет о необходимости реабилитации понятия цели, а В.Г. Борзенков обсуждает проблему логической проясненности природы и статуса функциональных описаний и объяснений в биологии, останавливаясь в ряду других и на вопросе использования телеологического языка функций.

Н.К. Удумян ищет новые направления молекулярной эволюции на основе концепции самоорганизации, пользуясь работами 15-20-летней давности (с. 234-252). Не будучи столь компетентным, чтобы комментировать продуктивность поисков новых направлений в столь далеком (для бурно развивавшейся молекулярной биологии) в прошлом, все же сомневаюсь в целесообразности подобных поисков.

Ключевой в сборнике является статья В.И. Аршинова “Синергетика как язык пространств становления” (с. 210-221), которая пытается дать ответ на классический вопрос “Что такое синергетика?” Автор еще раз подчеркивает близость когнитивных стратегий синергетики современному прагматизму в версии Ричарда Рорти. Еще раз говорит о синертетической стратегии “ухода от прямых споров и контрпродуктивных конфронтаций”, потому что синергетика – это “сетевое мышление”, интерсубъективная коммуникация, диалогичность и креативность, еще раз подчеркивает нелинейность, фрактальность синергетической логики, снова выделяет характерную особенность синергетического дискурса как дискурса науки эпохи постмодерна. Я говорю “еще раз”, “снова”, потому что данная статья – почти дословное повторение статьи этого же автора в сборнике, вышедшем двумя годами ранее (см. Аршинов В. Событие и смысл в синергетическом измерении // Событие и Смысл (Синергетический опыт языка). – М., 1999. – С.11-37). Мысль В. Аршинова вновь возвращается к линзе – инструменту, приближающему и увеличивающему объект – как образу классической науки, потом переходит к синергетической метафоре Г. Хакена – лазеру как перекрестку между классической и квантовой физикой, более того – инструменту, посредством которого “мир найден нами, причем таким, каким он выглядит для нас в его свете”. Лазер “светит узким и направленным лучом высокоупорядоченного, когерентного света”. Светит, освещая запечатленную на фотопластинке голограмму: “так мы приходим к представлению о голографической парадигме как парадигме синергетической, к взгляду на мир как на суперголограмму”. Аршинов не видит современную науку без лазера, без голографического мышления. Нам нужна не линза, – прямо заявляет он, – нам нужен лазер. И даже неоднозначность лазерной парадигмы оценивается как ее достоинство: пусть мы видим не оригинал, а его фантом, но он настолько реален, что этой двойственностью смысла можно пренебречь. “Синергетика идет дальше, предлагая еще более интересную перспективу самопознания человеком самого себя как голографической части природной эволюции”. Не важно, что самопознание может оказаться познанием фантома “самого себя”, но так заманчиво жить и мыслить в когерентном луче лазерно-голографической фантасмагории, в релятивистском истаивании границ между реальностью действительной и виртуальной, в блаженном состоянии неразличимости горнего и земного, центра и периферии, добра и зла. Показательно в этом отношении неоднократное обращение автора к понятию Дао, на пути которого “все добро зело”. Лазер начинает излучать зловещий люциферический свет.

Название статьи В.И. Моисеева “От биологии к витологии: новая точка зрения на феномен живого существа” (с. 222-233) сразу же вызывает встречный недоуменный вопрос: в чем смысловая разница между греческим и латинским корнями, означающими одно и то же – “жизнь”? Оказывается, разница есть и очень существенная. Обосновывая новый подход, названный “рациональным витализмом”, автор стоит на позиции “своего рода ментально-психологического плюрализма”, при котором “большой” субъект в социологии и истории (например, “культура” Шпенглера, “цивилизация” Тойнби, “этнос” Гумилева) или психологии (индивидуум как таковой без каких-либо концептуальных демаркаций) состоят из неких “подсубъектов”. Так, психологический объект может обладать сознанием и бессознательным Фрейда, психологическими типами Юнга. Иными словами, любой “большой” субъект оказывается собранием относительно независимых “малых” субъектов (“подсубъектов”) “со своими органами и функциями в рамках собственного уровня организации”.

Дальше – больше. Произведение искусства есть некоторый вид ментального под-субъекта. То же самое можно сказать о языках и семиотических системах. Эти под-субъекты квалифицируются как знаковые живые существа, имеющие собственную историю, структуру и Функции, могут рождаться, расти и умирать. Разница между структурой и функцией, жизнью и смертью в сущностно живых системах и в “существах вообще” намеренно элиминируется.

Декларируемая наука, по мнению автора, должна быть фундаментальной наукой о существах вообще – “витологией”, поскольку биологии, дескать, не достает универсальности и рационально виталистического понимания жизни. Новая наука должна быть оснащена собственным понятийным аппаратом. Онтология, к примеру, понимается “как множество положений дел в смысле “возможных миров” (следует ссылка на раннего Л. Витгенштейна), допуская возможность рассмотрения в качестве “онтологии” случай любого фазового пространства. Различные исторические ситуации, состояния сознания, ментальные пространства, виртуальные реальности в пространстве-времени литературного произведения, экологические ситуации в биологии и т.д. являются различными примерами положений дел в соответствующих онтологиях... Субъекты действуют в онтологиях через собственные тела и органы”. Далее выдвигается понятие “степени себя” субъекта, через которую субъект воплощается в онтологию, которая этим преобразованием превращается в аксиологическое пространство. Субъект, воплощенный в онтологию, т.е. Субъектную Онтологию, рассматривается как тройка , где U – онтология, множество положений дел, В – тело, y – y – функция. На примере “пешеходного субъекта” исследуется один из простейших случаев субъектной онтологии. Теория аффектов в “Этике” Спинозы также рассмотрена через призму витологического подхода. Вывод из работы В.И. Моисеева таков: все разнообразие живых деятельностей во Вселенной может рассматриваться с точки зрения принципа оптимальности в соответствующем y – поле как различные выражения фундаментального Закона Субъективности: “увеличивать степени себя и делать это как можно быстрее”.

Таким образом, феномен “Живого Существа” распространяется на очень широкий круг (с окружностью, которая теоретически может быть везде) не только специфически биологических объектов, но и на любые достаточно сложные, в терминах синергетики – самоорганизующиеся, системы. С этой, формальной, точки зрения традиционное понятие биологии утрачивает свое значение, передоверяя “обладание” жизнью некоей “виталистической мистерии”, разворачивающейся в противовес редукционизму “классической науки”... на грани метафизики бытия и философской псевдопроблематики. Возможно, я глубоко ошибаюсь, но почему-то навязчиво вспоминается одно из значений латинского vital: тени в Вергилиевом подземном царстве.

Чтобы не заканчивать текст на этой мрачноватой ноте, когда “жизнь” поворачивается своей обратной стороной – смертью, замечу следующее: для каждого читателя сборника открывается возможность обретения новых идей и торжественного прощания со старыми. Как кому угодно.